Обращённый к небесам кузнец

Выковать божественное оружие силой Кремнёвого императора под силу лишь искусным мастерам. Гигантский хелиоби, подобный тёмно-голубому солнцу, хоть и погружён в сон, но попытка разжечь его огненную мощь может при малейшей оплошности вызвать ужасные галлюцинации. Сяньчжоуцы - долгоживущий вид, и за многие годы жизни в их сердцах накопилось слишком много любви, гнева, обид и ненависти. Даже малейшее колебание может обернуться видениями, которые повредят рассудок. Неизвестно, сколько неопытных ремесленников и даже искусных мастеров с момента основания Чжумина Сяньчжоу из-за малейшего замешательства были поглощены хелиоби и сошли с ума. Они либо убивали друг друга в безумной ярости, либо становились безумцами, которые пытались создать идеальное орудие, но каждый раз оставались недовольны своим творением. Когда мастером горнила был генерал Хуайянь, он изготовил маску огненного зверя, чтобы ремесленники с неустойчивой психикой не подвергались коррозии пламенной энергии и сохраняли ясность ума. Но всегда находились те, кто не желал следовать правилам. Старец-рибху, охранявший Дворец огневой закалки, ясно помнил, как гений из маложивущих видов по имени Инсин, войдя во дворец для ковки меча, снял маску, поскольку она мешала обзору. Они видели немало самонадеянных юнцов, полагавшихся на свой талант, а потому просто ждали, когда молодой кузнец впадёт в беспамятство и одержимость, - так они хотели преподать урок и обуздать его нрав. Но минул час, затем день и ночь. Наблюдателей во Дворце становилось всё больше: фигура юноши искажалась в дыму, но звуки ударов о наковальню не прекращались ни на миг... Никто никогда не забудет момент завершения закалки - когда клинок, словно осенние воды, отразил ледяной взгляд юноши.

Рукавицы, изготовленные народом рибху, для использования которых нужны особенно сильные руки. Он помнил свои первые дни на Чжумине: с каждым ударом молота кисти сквозь рукавицы пронзала резкая боль. Но память об ужасной резне у него на родине, которую учинили Мерзости Изобилия, заставляла его продолжать - кровь капала из ладоней, пока он наносил удар за ударом, всё быстрее и быстрее. «Для великого кузнеца самый ценный инструмент - это его руки». Хуайянь покачал головой, казалось, он что-то понял. Мягкий меч, что изгибался словно ветка ивы и мог рассечь волос на лету, многоуровневые сложнейшие механизмы... Он чувствовал изгиб и свойства каждого металла. Его руки отмеряли всё точно словно по линейке, пальцами улавливал он малейшую погрешность в размерах. Он разбирал и собирал самых сложных мехоморфов, а созданные его руками ауруматоны быстро стали главными помощниками Сяньчжоу в борьбе с Мерзостями Изобилия. Позже его руки будут сплошь покрыты бинтами, и даже при небольшом взмахе молота сквозь них будет проступать кровь. Каждый раз, когда его пронзала агония десяти тысяч мечей, он хватался за клинок одного человека, словно молил о чём-то или пытался что-то искупить. «Теперь вспомнил?» - спрашивал тот человек. Он не отвечал. В душераздирающей пытке сожаление, подобно пламени, сжигало всё прошлое дотла.

Надев форму мастера горнила, он не изменил своих привычек. Люди подобны оружию, оружие подобно людям - какое оружие ковать и для кого ковать по-прежнему зависело исключительно от его предпочтений и антипатий. «Если приятен взгляду - не возьму ни гроша. Если неприятен - не хватит и десяти тысяч золотых». Мастер подгонял свои творения под нрав каждого заказчика: разбирал и шлифовал и без того безупречный дизайн, пока тот не начинал соответствовать боевым инстинктам будущего владельца. Пламя наковальни то вспыхивало, то угасало, и в его глазах отражались уже не холодный металл и камень, а величественный образ мечника, совершающего великие деяния. Верховный старейшина с невероятной мощью управляет волнами - поэтому наиболее подходящим оружием для него станет пронзающее длинное копьё. Мечница наносит молниеносные атаки, которые невозможно отразить, - ей нужен острый меч, рассекающий свет. Пилот попадает в опасные ситуации, не имея поддержки, - для самозащиты ей необходим изогнутый лук. Юный стратег в ожидании совершеннолетия получит, согласно его собственному желанию, великолепную глефу высотой с тело человека. Разрушение Чжоуских гор, убийство Паньли, охота на Минсяо, поимка Хулэя... Снежинками со всех уголков летели вести о победах. Куда бы ни направились клинки Заоблачного квинтета, Мерзости Изобилия разбиваются вдребезги. «Мечам и саблям суждено потерять полировку в бою. Пользуйтесь смело, если сломаются - обращайтесь!» Но шли годы, и ему приходилось самому хоронить оружие, которое он когда-то выковал. «Лучше бы... мы все остались без погребения...» На уединённом острове Инсумосу клинки ржавели и старились, а он оставался вечно молодым.

Чем ближе к ядру Кремнёвого императора, тем сильнее становится гравитационное поле. Чтобы противостоять силовому полю, мастера Чжумина создали сапоги с устройством антигравитационной левитации, позволяющие свободно перемещаться в этой среде. Он не знал, когда именно это началось, но в зоне ядра, по которой он прежде свободно передвигался, теперь каждый шаг давался с трудом. Окружающие его наставники, друзья и сверстники совсем не изменились с момента их первой встречи, но на его висках уже проступала седина. - Ты не бессмертен, отдохни несколько дней, накопи силы, а потом продолжишь ковку... Совет генерала звучал не раз, но он лишь улыбался в ответ. - Учитель, я, напротив, рад, что старею. Знаете почему? Не дожидаясь ответа Хуайяня, он протянул учителю чарку крепкого вина. - По крайней мере, мне не придётся переживать горечь утраты. Прошу вас, когда меня не станет, хоть пару слёз пролейте, оплакивая меня! За свою жизнь он выковал бесчисленное количество божественного оружия, но никогда не пытался использовать плоть Изобилия в качестве материала для перековки минувшей жизни. Применив все умения, он смог вернуть близкого друга лишь в обличье монстра, что обернулось катастрофой с бесчисленными жертвами. Когда он вновь открыл глаза, в них уже не было искр мастера - лишь тёмный, неугасающий пепел горна. Он снял одежды великого кузнеца: имя Инсин развеялось словно пепел, а звание мастера горнила кануло в историю. Неважно, хотели ли другие мастера последовать за ним, осудить его, подражать ему или превзойти его, никто не мог отрицать след, который он оставил. По сей день мастера Чжумина, поступив в обучение, читают его труды. Но он уже встал на другой путь. В бесконечной ненависти он должен был, используя себя как заготовку, а остаток жизни как закалку, выковать «возможность», которая, вероятно, никогда не приведёт к искуплению.